«Дядя Гиляй»: психоаналитический портрет человека, который боялся остановиться
Владимир Гиляровский — легенда дореволюционной Москвы. Репортёр, который знал все тайны города, друг актёров и босяков, бесстрашный искатель приключений, богатырь с добрым сердцем. Его образ — это готовый миф: рыцарь без страха и упрёка. Но что двигало человеком, который бежал от тихой жизни с такой же яростью, с которой бросался в пожар или на ходу вскакивал в поезд? Психоаналитический взгляд позволяет увидеть за этим ярким фасадом глубоко спрятанные конфликты и внутреннюю боль, которая и была топливом его невероятной активности.
Побег как основная мотивация: откуда и куда?
Биография Гиляровского — это череда побегов. Побег из дома гимназиста-неудачника, побег с военной службы, побег от любой рутины и оседлости. В психоанализе такой непрекращающийся поиск опасности и новых впечатлений часто является признаком работы защитных механизмов против непереносимых внутренних состояний: депрессии, тоски, чувства пустоты или воспоминаний о травме.
Активность против пассивности. Гиляровский постоянно бросался в гущу событий (пожары, разборки Хитровки, репортажи с полей сражений), чтобы не оставаться наедине с собой. Его гиперсоциальность — знание всех и каждого — была формой отрицания одиночества. Он растворял себя в жизни города, становясь его «нервной системой». Это можно рассматривать как проекцию своей внутренней бурной, неупорядоченной психической жизни на внешний мир — Москва стала для него экраном, на котором он видел и описывал хаос, который, возможно, чувствовал внутри.
Травма и поиск контроля: солдатская тоска
Ключевой, но часто замалчиваемой в мифе о «дяде Гиляе» страницей является его участие в Русско-турецкой войне. Он был призван, увидел ужас и кровь, был ранен. В те годы не существовало понятия ПТСР, но его симптомы — навязчивые воспоминания, нервозность, потребность в острых ощущениях — хорошо известны сегодня.
Что делает психика с непереваренным ужасом? Она может навязчиво повторять его элементы, пытаясь взять их под контроль. Не был ли его знаменитый авантюризм, тяга к опасным районам и экстремальным ситуациям (где он, однако, всегда был в активной позиции героя-наблюдателя или спасителя) — бессознательной попыткой снова и снова попадать в обстоятельства, напоминающие травму, но на этот раз держать руку на пульсе и быть хозяином положения? Война — это хаос, где человек беспомощен. Репортаж с пожара — это хаос, которым он управляет как рассказчик и эксперт.
Идеализированный отец для «униженных и оскорблённых»
Гиляровский стал голосом безгласных — босяков, проституток, бедных артистов. С психоаналитической точки зрения, такая идентификация с униженными может иметь корни в собственном вытесненном чувстве стыда или беспомощности. Защищая и описывая жизни «дна», он, возможно, бессознательно защищал ту часть себя, которая когда-то чувствовала себя потерянной, брошенной (как после побега из дома), травмированной.
Его роль «всеобщего отца», покровителя, своего парня для всех слоёв общества — это также компенсация. Он создал себе идеализированный образ сильного, справедливого, всемогущего в пределах своего города патриарха. Этот образ защищал его от возможного чувства ненужности или личной несостоятельности в более тихих, интимных сферах жизни (например, в семейных отношениях, о которых известно меньше).
Что скрывалось за маской жизнелюба? Гипотезы
1. Незаживающая рана. Гиляровский был истерической личностью в классическом, не бытовом смысле. Его психика работала через конверсию: внутренняя, невысказанная тревога, боль, конфликт превращались во внешние, телесные и поведенческие симптомы — в его неуёмную энергию, в потребность постоянно что-то доказывать действием.
2. Страх тишины. Когда действие прекращается, на поверхность могут выйти депрессивные мысли, тоска, непережитое горе. Его образ жизни был лучшей защитой от встречи с самим собой в тишине кабинета. Он был собой лишь в движении, в гуще событий.
3. Творчество как сублимация.
(СМС, iMessage, WhatsApp, Telegram) или через форму на сайте